Victoria (co1ombina) wrote,
Victoria
co1ombina

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Рукописи не возвращаются

Воспоминания, навеянные недавним разговором с sergeye2e2 об "Агдаме"
Вдруг так всколыхнуло память, что предполагая написать краткий пост, на выходе получила аж целый рассказ. Рассказ, скорее для самой себя. Но если кто осилит буквы - не буду против..

*******
..В помещении редакции журнала "Поле-полюшко" частенько пахло газом..
Каждый раз, перечитывая «Рукописи не возвращаются» А.Арканова, я отмечаю – как все похоже! И типажи, и атмосфера, и время. Не с нашего ли издательства рисовалась картинка? Хотя, наверное, в 80-е годы все издательства были похожи друг на друга..
- Минуточку, - говорит он, - но вы хоть зарегистрировали вашу
рукопись у Зверцева?
- Зверцев правит Сартра, - по-прежнему бесстрастно отвечает автор..
(А.Арканов «Рукописи не возвращаются»)
Солнце, жара, лень, за окном 80-ые, разгар перестройки и сухого закона.
Передо мной печатная машинка, в которую я заправляю по 5 листов, прокладывая фиолетовой копиркой, и тарабаню по клавишам, шумно возвращая каретку. Начальник еще не ушел на совещание, а значит, придется изобразить, что пишу запросы в музеи. На самом деле я копирую самиздатовские «Митьки» В. Шинкарева для распространения жаждующим. Потому что «Митьки» у нас были в одном экземпляре, а сотрудников в издательстве много... Время от времени меня отвлекают звонками мастодонты от искусствоведения.
Я - младший редактор фотоотдела старейшего питерского издателства, располагающегося в здании на Свердловской набережной, строго напротив которого в 60-х годах приводнился на Неву ТУ-124.

Издательство занимало два этажа. Весь основной редакторский состав на втором, и только фотоотдел в полуподвальном помещении. Второй этаж издательства назывался «сверху», работающие там –тоже. Мы же назывались «снизу». Это ущемленное положение фотоотдел нисколько не огорчало, отдаленность от всех была только на руку. По этой же причине фотоотделу часто приписывали отсутствие рвения в общем деле, но истинным мотивом такого мнения, конечно же, была зависть. Еще бы, от глаз директора и глав.реда подальше.
А еще в фото отделе, как ни в одном другом, устраивались ежевечерние уютные посиделки. Полуподвальный этаж давал возможность не запалиться на вахте, если опаздываешь на работу, или, наоборот, выходишь чересчур поздно – смысл компрометировать себя у «вертушки» вахтера, если открытое окно намного удобнее дверей?

Надо отметить, что специализировалось наше издательство на выпуске альбомов по изобразительному искусству, а моя должность, не смотря на иерархический статус «младший», была главнее главного. Это, как в госпитале, от кого зависит уход за больным? От глав.врача? Фигу там, от младшего мед.персонала!
Так было и у нас. Где хранятся все исходники иллюстративных фотоматериалов? Правильно, в фотоархиве! И каждый маститый и титулованный, которыми был щедро засажен наш второй «сверху», подготавливая материал для монографии очередного художника, вынужден был сначала направлять запрос мне – не имеются ли в фототеке эти изображения? Если нет – составлялись письма в музеи, утверждались разрешения на съемку шедевров, фотографы отбывали в командировки и прочая.
«Издательство ХХХ просит разрешить фотографу УУУ произвести фотосъемку нижеперечисленных произведений..» - я столько раз набирала этот текст на печатной машинке, что и сейчас могу наклацать его на компе вслепую.

В моем хозяйстве царил шикарный бардак.
Этот бардак достался в наследство от предшественниц и добросовестно мною поддерживался. Тягой к работе младшие редакторы не отличались: должность была низкооплачиваемой, зато давала возможность совмещать работу с учебой, что было удобно для студентов –заочников. Младшие редакторы часто сменяли друг друга и служили вечной головной болью всего издательства. Почти такой же головной болью, как и издательский кот Васька. Но о нем позже.
Каждое утро выстроившаяся у моего стола очередь из людей «сверху», волнующихся за сдачу в срок своих текстов и макетов, раскидывалась с ловкостью жонглера.

- Куинджи у нас нет. И Пименова нет. А Попкова вообще никогда не было. Вам надо делать заявку на фотосъемку!
- Как же так, нет? – заикаясь от волнения, возражали редакторы. - Эти вещи были в только что выпущенном альбоме, мы издавали сборник. Должны остаться негативы и слайды!
- К сожалению, ничего не нашлось в фототеке, – сочувствую я.

Не отвечать же, что мне было лень искать? И вместо поисков мы всем отделом слушали квартирник Виктора Цоя «в записи с записи»? Кассетами Цоя, как и самиздатовской литературой, нас бесперебойно снабжал коллега, наш штатный фотограф Андрей, по прозвищу Кузярушка. Прозвище происходило от его фамилии.

- Я все проверила. Их нет. Есть Петров-Водкин «Купание красного коня», хотите?
- Не подойдет конь, – грустно вздыхает ведущий редактор, автор многотомных монографий, член Союза Художников и еще чего-то там..
- Сами тогда можете поискать, - приглашающим жестом я окидываю десятки стеллажей фототеки. Стеллажи упираются в потолок, поди проверь - есть там что или нет.
- Ладно, - убито соглашается редактор, предчувствуя задержку по срокам сдачи своего макета, - Я напишу письмо с заявкой на съемку.
- Конечно, надо было сразу с письмом приходить! - одобряю я.

Сколько средств было растрачено на командироваки по стране, по центральным и областным музеям, сколько выплачено гонораров за съемки того, что у нас уже имелось? Не знаю, мне было не до бухгалтерии в то время. Жизнь моя била ключом, и в ней были другие радости.

..Алеко Никитич сидит в своем кресле, откинувшись на спинку, заложив
левую руку за голову, вытянув ноги, и делает сквозь зубы "с-с-с", что
означает: ничего, все нормально. Все так, как и должно быть. Журнал
выходит, тираж растет, нареканий нет…
(А. Арканов. «Рукописи не возвращаются»)

Начальник отдела, или же, как мы его называли - Шеф, был человеком серьезным и пунктуальным. Каждый день, ровно в 10:55, он сверял собственные часы с настенным блюдцем в стиле «заводские» и важно изрекал:
- Я на совещание к главному редактору!
После чего, подхватив под мышку шахматную доску, бодро удалялся на второй этаж. По веселому звуку потряхивающихся ферзей мы понимали, что совещание затянется надолго, а значит –можно расслабиться от рабочего ритма.
А день у нас и, правда, был напряженный. Соблюдение распорядка рабочего дня Шеф возводил во главу угла, и мы должны были его неукоснительно придерживаться. А именно:

Приход на работу к 9-00, без опозданий.
Потому что в 09:15 - уже начало утреннего чаепития всем отделом, завершающееся в 11 часов. После чего шеф удалялся на совещание. И редко совещания заканчивалось до обеда.
А у нас в это время, с 11:00 – подразумевалась работа. Аж до 13-00.
И только в 13-00 мы могли передохнуть, потому что наступал перерыв с глобальным обеденным чаепитием, в котором участвовал не только весь отдел, но и спустившиеся в гости «сверху» редакторы.
Не участвовать в общем чаепитие считалось моветоном, и на изменников, отпросившихся в соседнюю столовую, смотрели косо.
Чай-обед длился до 15-00, после чего нам снова полагалось работать.
До тех пор, пока не наступит время завершающегося чаепития, до 17-00.
Если завершающее чаепитие не перетекало в вечерние посиделки, то в 18:00 мы отбывали домой.
Чайник, сервировка стола, сбор в общую кучу всех принесенных бутербродов - тоже были нашими рабочими обязанностями. И нам было очень не по себе, если чайник не был готов вовремя.

- Вы не организованные!, – выговаривал нам Шеф. - Мы уже 15 минут, как должны сидеть за столом, а вы не понятно чем заняты!, – стыдил он проявляющих фотопленки, стуча в проявочные. Сконфуженные сотрудники выползали из укрытий и брели в обеденную комнату.

И в таком ритме мы работали с понедельника до среды включительно. Тяжело, если бы не четверг. Четверг, или же «творческий день» - наш дополнительный выходной, когда редакторы издательства должны были творить книжный контент. Многие творили в выделенных Союзом Художников «мастерских» - питерских мансардах в коммуналках. Там и творили, разливая и размешивая. И не только краски и чернила. Четверг - это было свято!
А потом наступала пятница – снова рабочий день. Особенно тяжелый после четверга. И так до субботы, с которой мы дожидались двух законных выходных.
Таким образом, если подсчитать, мы в неделю работали целых 16 (шестнадцать!) часов. И эти наш отдел очень угнетало. Особенно, меня и мою подругу Машу, работавшую у нас фотолаборантом. В издательство ее привели родные, для того чтобы девочка проникалась творческой атмосферой (Маша была из семьи художников), а не впитывала всякий "посторонний сор из диско и тусовок". Машу штормило. То она занималась художественной фотографией, технике которой ее обучал отчим Борис, то Машино воспитание срывало, и мы с ней пускались по дискотекам, начисто забыв о Машиных творческих задачах постижения искусства фотоандеграунда.

..Мадрант похрапывал , распластавшись под пурпурным покрывалом .
Поднявшееся над морем солнце бледно-шафрановыми лучами ударяло в плотные
вишневые шторы, скрывавшие мадранта от окружающего мира и охранявшие его
ночной сон.
(А. Арканов. «Рукописи не возвращаются»)
- Шеф ушел! – радостно восклицает Маша. На Маше красные пластмассовые клипсы - дань моде, и фамильный браслет авторской работы - дань семье,
– Что делать будем? Может, в универмаг сгоняем?
Универмаг "Юбилей" был неподалеку и часто радовал наши рабочие будни.
- Думаю, нам лучше выспаться к вечеру, - предлагаю я. - Вечером на дискотеку лучше смотаем.

Маша соглашается, кто ж не согласится на дискотеку. И мы делим спальные места, вытягивая спички. Кому повезет – тот спит в проявочной комнате (их у нас называли «темнухи»), на надувной лодке, которую Шеф принес в отдел передержать до летнего отпуска. В проявочной тихо, неспешно журчит вода, промывающая отпечатки, мягкий розовый свет. Закутаешься в теплое шерстяное сукно, служившее фоном для съемки, и спать. Кому не повезет –тот спит в кресле под пальмой, на виду у остальных тружеников отдела.
На этот раз не везет мне, и я засыпаю в кресле, спрятавшись в тени пальмовых листьев. Сквозь сон слышатся шаги фотографа Андрея-Кузярушки.

Кроме фотографии, вторым увлечением Кузярушки была живопись, потому нам с Машкой часто приходилось служить объектами для оттачивания художественного мастерства.
- Ну и пусть! - я сплю под звуки царапающегося Кузярушкиного карандаша и пополняю его коллекцию портретов спящих. Прыгнув мне на колени, устраивается спать и кот Васька – наглое полосатое создание, с которым все отчаялись бороться.

Вася - это было безнадежно.
В один, сначала не предвещающий плохого день, он влез в окно фотоотдела, прижился, а после стал настоящим издательским монстром. Излюбленным местом для отдыха у Васи была раковина в женском санузле. И чтобы обязательно под капающей струйкой воды. А когда шерсть хорошенько пропитывалась, Вася обходил по очереди все редакторские столы «сверху», неутомимо прикладываясь на технические макеты будущих альбомов. Чтобы завершить свой обход на столе глав.реда, где засыпал надолго. Согнать Васю было непростой задачей, на все попытки хозяина стола очистить рабочее место от котообразных, Вася остервенело орал и царапался, сбрасывая на пол дыроколы и скрепки. Люди сдавались, и Вася снова раскидывался на бумагах. Проигравшему приходилось работать на незанятой котом поверхности. Весом Вася был солидного, поэтому свободного места для творчества после него оставалось немного.
Когда Вася не спал, он развлекал себя лазанием по издательским сумкам, портфелям и пакетам, воруя из них съестное. За покупками мы обычно ходили в рабочее время, поэтому к окончанию дня Васька многим корректировал меню домашних ужинов.

Вася пригрелся, Маша в «темнухе», Кузярушка царапает карандашом картонки, извлекая свои шедевры, и только размеренное постукивание дощечкой по стеклу фотолаборанта Тамары немного нарушает эту рабочую идиллию. Тамара накатывает на стекло фотоотпечатки, делая «холодное глянцевание».

Тамара было интересная женщины. Очень глубокая, эрудированная и поэтичная. Все 12 месяцев в году, кроме кратких периодов по весне и осени. По весне и осени у Тамары на моральное состояние влияла смена сезонов, и Тамарин творческий подъем достигал апогея.
- Выпишите мне командировочные для поездки в Италию, – заявляла Шефу Тамара, - Мне на днях Микеланджело прислал письмо, ему нужна срочная помощь в растирании красок. И Чюрленис вчера тоже звонил, звал. Как совместить все эти поездки –не знаю!

Это предрекало, что Шефу придется набирать телефон Тамариных родственников. Шеф, неуютно себя чувствуя в подобной миссии, набирал, сокрушаясь. После чего за Тамарой приезжали из дома, и она не выходила на работу недели три. Видимо, общаясь с Микеланджело. В остальное время года Тамара была очень душевным и компанейским человеком. Этим летом Тамара в гости к Микеланджело не собиралась, поэтому дневной сон обещал быть спокойным.

Внезапный хлопок двери разбудил меня и Ваську. Вернулся шеф. Сколько времени? Быстро подкидываюсь из кресла - я проспала постановку чайника на обед!

- Виктория, Вы не соблюдаете режим! К нам сегодня приедут люди, а чайник еще не готов!

Люди – это внештатные фотографы, приезжающие за нарядами на выездную фотосьемку, художники, приносившие свои работы на съемки в студии.. Надо ли говорить, что они приезжали не с пустыми руками? Также приходили редакторы «сверху» глотнуть свободы и кухонных разговоров, легкой походкой примы припархивала зав.складом фотореактивов, бывшая балерина, до солидных лет сохранившая такую грациозность, что мы с Машкой ей жутко завидовали. Набивались соседи из Комбината Графического Искусства и начиналась церемония чая. "Чаем" называлось все, но самого чая на наших посиделках расходовалось очень экономно. В тех случаях, если гости приходили насухую, нами применялась Операция «стекло».

7 июля Дмитрий Шагин пошёл в гости к Виктору Цою.
Взял у него все пустые бутылки и, сдав их, выручил 11 рублей.
8 июля Дмитрий Шагин пошёл в гости к Борису Гребенщикову.
И, сдав гребенщиковские пустые бутылки , выручил 13 рублей.
Потом ещё братки 4 рубля добавили.
9 июля Дмитрий Шагин хотел пойти в гости к Константину Кинчеву...
Да его отговорили - Кинчев, мол, в Москве.
«А может к Полу Маккартни?» - призадумался Дмитрий Шагин?
«Да ну его в жопу!.. У него такие бутылки, что и не примут.»
(Митьковские песни)
Примерно так и было.
Мы выгребали всю стеклотару отдела и относили в соседний магазин «Три ступеньки», где стеклянная валюта менялась на настойку «Листопад», крепостью 28% и со вкусом померанцевой корки и яблочных листьев - в перестройку магазины не баловали напитками. С работы отбывали, когда начинало смеркаться..

- Кто там на вахте, Петрович? Тогда выходить будем проверенным путем!, - Шеф, пошатываясь, оборачивался в несколько рядов нанизанной на веревочку туалетной бумагой и привычно ступал на подоконник. Достав по случаю огромное количество туалетной бумаги, Шеф ее держал на работе, а домой относил только по мере надобности растопить осуждающее сердце жены. Супруга Шефа слыла женщиной трезвых взглядов.

Нас же с Машей вечером ожидал второй светский раунд - дискотека! Дискотеки были непростым объектом для покорения, потому что нам еще не было 21 года, а в тех заведениях, которые нравились нам, наливали алкогольные коктейли. А это значит – до 21 года вход запрещен. Но разве мы не творческие работники? Именно тогда мы с Машей совершили страшное преступление, называемое УК как «подлог документов», исправив в своих профсоюзных билетах дату рождения на «постарше»! Этими документами мы и размахивали на входе, доказывая, что уже – можно! Иногда это прокатывало, иногда, раскусив подлог, стражники диско-вертепов разворачивали нас на подступах к счастью, захлопывая вожделенные двери.
«Сюзанна... Сюзанна...» - доносилось из-за дверей, подпираемыми нашими спинами отверженных. Так красиво поют только в тех местах, путь в которые заказан.
Но в этот раз нам не повезло по другой причине. Прямо у заветной двери, растопырив руки, нас поджидали Машин брат Митя и Машин отчим Борис.
Откуда они прознали? Кузярушка сдал, не иначе! Кузярушка дружил с Машиным братом и поэтому всегда ходил под подозрением.

- Домой!, - Борис в выпуклых круглых очках, за которыми его обычно наивные глаза кажутся совсем крохотными и оттого очень суровыми.
- Пошли к нам тогда с горя, что ли?, - предлагает Маша.
О, к Маше ходить всегда было интересно, даже и не с горя..
- Пошли! – воодушевляюсь я.

Маша жила на Васильевском острове в старинном доме, до революции называющимся «доходным». Но не это делало привлекательным Машину квартиру, а Машина семья. В квартире у них царил богемный бардак даже похлеще, чем в моей фототеке. Не помню точно, сколько там всего проживало народу, но кого запомнила: Машин брат с женой и двумя маленькими дочками, две бабушки, Машина мама, Машин отчим, и сама Маша. Т.е не меньше 9 человек. И постоянные гости. Но в квартире тесно было не из-за проживающих, а из-за множества старинной утвари, картин, раскиданных красок, мольбетров, кистей и прочих вещей, назначение которых иногда было трудно распознать. Рассматривать картины Машиной мамы Натальи, гадая над изображением, или удивляться картинам брата тоже было занимательно. А доброжелательность и умение радоваться у семьи была уникальна.

- Маша, ты представляешь! - Наталья смеется. - У нас почти не было денег и мы с Борей решили, что надо их потратить окончательно! И купили вот это! - Машина мама показывает на тумбочку, сразу напомнившую мне пионерское лагерное детство. - Это начало 20 века, правда, шикарно? Вот я ее еще отреставрирую...
Шикарно, да. Мы радуемся радости Машиной мамы и тоже начинаем смеяться.
А и правда –какая разница, если нет денег, но зато есть такая тумбочка!

И снова вечерние чаепития. И снова не только чая. Борис звонит домой моим родителям, и обещает что со мной все в порядке.А потом нас отправляют спать.
- Не проспать бы завтра, - волнуется Маша. - Утром же к 9-ти, чайник же..

Да, завтра будет новый день и он начнется, как и всегда в то время:
Солнце, жара, лень, за окном 80-ые, разгар перестройки и сухого закона.
Передо мной будет печатная машинка, в которую я заправляю 5 листов, переложив их фиолетовой копиркой, и буду тарабанить по клавишам, шумно возвращая каретку. Я буду копировать самиздатовских «Митьков» В. Шинкарева. Потому что «Митьки» у нас были одни, а сотрудников в издательстве много..


.. Алеко Никитич думает про диалектику и про Сартра, прошедшего славный путь от служителя сомнительного течения, именуемого экзистенциализмом, до выдающегося деятеля французской и мировой культуры, которого сегодня правит Зверцев - заведующий отделом прозы мухославского журнала "Поле-полюшко".»
(А.Арканов «Рукописи не возвращаются»)
Пролетели 80-ые.. Стремительно, не дав возможность осознать и проникнуться, что они были.. Вот-вот только были, и уже нет – один только светлый след.

Маша, Кузярушка, Тамара, измученные мною редакторы, Митя, Машина семья,
Мы живем в одном городе, но нас раскидала жизнь, мы рядом, но мы уже в прошлом.. Но я вас всех помню..
Помню и тех, кого уже нет: Шеф, Борис, Наталья,

Рукописи не возвращаются и не редактируются. Особенно те, которые пишет нам жизнь. Но страницы рукописей всегда может перелистнуть назад наша память..
Мое сердце - в 80-х..

*******


Кузярушкины рисунки спящих


Кузярушкины рисунки. "Смотрящая в окно". Картон, акварель.
(Примечание: в левом углу -автопортрет самого Кузярушки "Отражение в барабанный глянцеватель АПСО")



А что, портретное сходство есть ))


Кузярушкины рисунки. "В ожидание часа Диско"


Они служили головной болью для всего редакторского состава


Подготовка к Операции "Стекло". Спрятанная стеклотара извлекается из пожарного ящика.


Мы

Tags: друзья, ностальгическое, питер, я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 16 comments